polyarinov (polyarinov) wrote,
polyarinov
polyarinov

Category:

Оливер Сакс, "Музыкофилия", перевод на русский, глава 1

Часть первая.
Одержимость музыкой.


Глава 1.
Гром среди ясного неба. Внезапная музыкофилия.


Тони Цикория, 42 года, подтянутый и крепкий, в колледже был игроком основного состава футбольной команды, потом сделал неплохую карьеру хирурга-ортопеда в небольшом городке в пригороде Нью-Йорка. Он приехал в дом у озера, вся семья должна была собраться здесь этим вечером. Погода была приятная и прохладная, но он заметил тучи вдалеке; похоже, приближался дождь.
Он вышел из дома и направился к телефонной будке, чтобы позвонить матери (на дворе был 1994-й, эпоха мобильных телефонов тогда еще не наступила). Он до сих пор в мельчайших подробностях помнит все, что случилось дальше: «Я говорил с мамой по телефону. Где-то вдали шумел дождь и раздавались раскаты грома. Мама повесила трубку. Я стоял рядом с телефонной будкой, когда в меня ударила молния. Вспышка вырвалась из телефона и ударила меня в лицо. Дальше, я помню это ощущение – меня словно отбросило назад».
Потом – Тони, казалось, заколебался, прежде чем продолжить свой рассказ: «Я летел вперед. Я был растерян. Я огляделся и увидел свое собственное тело на земле. И я увидел женщину – она стояла рядом с будкой и ждала своей очереди, пока я говорил по телефону – теперь она сидела на мне и оказывала первую помощь. Я словно плыл вверх по лестнице – я был в полном сознании. Я увидел своих детей и понял, что все у них будет хорошо. А потом – этот свет, голубовато-белый… и беспредельное ощущение покоя. Вся жизнь – ее высшие и низшие точки – мелькала у меня перед глазами. И никаких эмоций… чистая мысль, чистый восторг. Я чувствовал, что ускоряюсь и поднимаюсь вверх… я сам был и скорость и направление. И я сказал себе: «Это – самое потрясающее чувство на свете», а потом – БАМ! И я вернулся».
Доктор Цикория понял, что вернулся в свое тело, потому что почувствовал боль – боль от ожогов на лице и на левой ступне, там, где электрический разряд вошел в его тело и там, где покинул его. И он понял: «только тело чувствует боль». Он хотел вернуться назад, хотел сказать женщине, чтобы она перестала помогать, оставила его в покое; но было поздно – он уже дышал. Через минуту или две он почувствовал, что может говорить, и он сказал: «все нормально, я доктор». Женщина (так уж вышло, что она работала медсестрой в отделении интенсивной терапии) ответила: «минуту назад вы не были доктором, вы были мертвы».
Приехали полицейские, они хотели вызвать скорую, но Цикория отказался. Он бредил. Его доставили домой («мне казалось, что мы добирались туда несколько часов»), и уже оттуда он позвонил своему кардиологу. Кардиолог полагал, что Цикория пережил краткую остановку сердца, но по результатам ЭКГ (*электрокардиографии*) не удалось выявить никаких отклонений. «После такого ты либо жив, либо мертв», – заметил кардиолог. Он считал, что последствия этого странного инцидента вряд ли скажутся на здоровье и дальнейшей жизни доктора Цикория.
Цикория так же посетил невролога – он стал медлителен (что для него нехарактерно), у него начались проблемы с памятью. Он стал забывать имена – имена хорошо знакомых людей. Он прошел неврологическое обследование. Ни ЭЭГ (Электроэнцефалограмма), ни МРТ (Магнитно-резонансная томография) снова не выявили никаких отклонений от нормы.
Через пару недель, восстановив силы, доктор Цикория вернулся к работе. У него все еще возникали проблемы с памятью – иногда он не мог вспомнить название редкой болезни или хирургической процедуры – и, тем не менее, все его способности хирурга остались при нем. Еще через две недели проблемы с памятью исчезли, и все пришло в норму.
То, что случилось дальше, до сих пор приводит самого доктора Цикория в изумление, даже спустя двенадцать лет. Он продолжал вести свой обычный образ жизни, и «вдруг однажды почувствовал непреодолимое желание слушать фортепианную музыку». Желание это не имело никакой связи с его прошлым. В детстве он брал уроки игры на фортепиано, но интерес к музыке в нем так и не проснулся. У него не было пианино. И слушал он до этого преимущественно рок.
И теперь, почувствовав внезапную жажду музыки, он стал покупать записи пианистов и особенно полюбил этюды Шопена в исполнении Владимира Ашкенази – Военный полонез, этюд «Зимний ветер», этюд «Черный ключ», Ля-бемоль полонез, Си-бемоль минор скерцо. «Я полюбил их все, – говорил Цикория, – и я хотел, я жаждал научиться играть их. Я заказал ноты всех этих произведений. Как раз в тот момент одна из нянек наших детей спросила у нас разрешения перевезти к нам домой свое пианино – вот так и вышло: стоило мне захотеть пианино, и оно появилось у нас в доме. Небольшое, очень удобное. Как раз то, что мне было нужно. Я с трудом мог читать ноты и почти не умел играть, и все же я начал учиться. Самостоятельно». К тому моменту прошло уже более тридцати лет с тех пор, как он мальчишкой брал свои первые уроки, и теперь пальцы не слушались его – они едва гнулись и очень неловко двигались по клавишам.
А потом, вслед за внезапным желанием слушать и играть музыку, доктора Цикория охватило еще одно странное состояние – он стал слышать музыку в голове. «В первый раз это было во сне. Я был на сцене, в смокинге. Я играл на рояле, и я знал, что это моя музыка, я создал ее. Когда я проснулся, музыка все еще звучала в моей голове. Я выпрыгнул из постели и попытался записать ее – все, что смог вспомнить. Но в тот момент я с трудом представлял себе, как писать ноты». Эта попытка закончилась неудачно, ведь он никогда до этого не пробовал писать музыку. Но каждый раз, когда он садился за пианино, чтобы попрактиковаться, сыграть Шопена, его собственная музыка вырывалась наружу и заполняла его сознание. «Я чувствовал ее присутствие».
Честно говоря, я не знал, как объяснить эту «власть музыки». Что это – музыкальные галлюцинации? Нет, сказал доктор Цикория, «вдохновение» более подходящее слово. Музыка была где-то там, глубоко внутри, – или где-то еще, – и все, что ему оставалось, это впустить ее, дать ей возможность звучать. «Это как радиоволна. Если я настраиваюсь на правильную частоту – я слышу ее. Моцарт говорил: «она приходит с небес», и я согласен с ним».
Его музыка играет всегда, без остановок. «Она как будто бесконечна. И иногда мне приходится просто выключать ее».
И у него появилась новая цель: теперь он хотел не только победить окостеневшие пальцы и научиться играть Шопена, теперь он хотел большего – придать форму той музыке, что играла в его голове, выпустить ее на волю, записать ее в нотной тетради, и сыграть ее. «Это была тяжелая борьба, – сказал он, – я вставал в четыре утра и играл до тех пор, пока не наступало время идти на работу. И когда я возвращался, я сидел за пианино весь вечер. Моей жене это очень не нравилось. Я был одержим».
Через три месяца после удара молнии Цикория – спокойный семейный человек, почти равнодушный к музыке – был вдохновлен, даже захвачен музыкой настолько, что совершенно потерял интерес ко всему остальному. Ему казалось, что, возможно, он остался в живых не просто так, ему «сохранили» жизнь по какой-то особой причине. «Я думаю, – сказал он, – что единственная причина, почему я остался жив, это музыка». Я спросил его, был ли он религиозен до инцидента с молнией, и он ответил, что вырос в католической семье, но никогда особо не соблюдал религиозных обетов и ритуалов; и даже наоборот, придерживался некоторых «неортодоксальных» верований, например, верил в реинкарнацию.
Он сам, как ему казалось, пережил что-то вроде реинкарнации, и получил особый дар, и вернулся на землю с миссией, «придать форму» той музыке, что играет у него в голове, той музыке, которую он сам, отчасти метафорически, называет «музыкой небес». Она приходит к нему в виде «потока» нот, без пауз, без разрывов, и все, что требуется от него – записывать (когда он сказал это, я подумал о Кэдмоне, англо-саксонском поэте, жившем в 7 веке; Кэдмон был безграмотным пастухом и однажды во сне он получил дар, он обрел способность «создавать песни», и всю оставшуюся жизнь он посвятил тому, что славил Господа в гимнах и стихах).
Цикория продолжал учиться играть на пианино, чтобы иметь возможность создавать собственные композиции. Он купил учебники и вскоре понял, что ему нужен учитель. Он посещал концерты своих любимых исполнителей, но в родном городе у него не было друзей-музыкантов, и ни в каких музыкальных обществах он не состоял. Он гнался за музой в одиночку.
Я спросил, произошли ли в его жизни еще какие-нибудь изменения с тех пор, как в него попала молния – возможно, он полюбил еще и изобразительное искусство, или стал читать другие книги, или, может быть, изменилось его отношение к вере? Цикория признался, что стал очень религиозным с тех пор, как пережил клиническую смерть. Он читал все книги о людях, которых ударила молния, и о людях, имевших подобный «смертельный» опыт. И у него накопилась «целая библиотека Никола Тесла», собрание книг с описанием прекрасных и чудовищных свойств высокого напряжения. Он чувствовал, что иногда может видеть энергетическую «ауру» вокруг людей. До удара он ничего подобного не видел.
Прошло несколько лет, но новая жизнь Тони Цикория никак не изменилась – его вдохновение было неисчерпаемо. Он продолжал работать хирургом, но его сердце и его ум всегда оставались верны только музыке. Он развелся в 2004-м, и в том же году попал в автокатастрофу. Он ничего не помнит о том дне. Он ехал на мотоцикле «Харлей Дэвидсон», и в него врезался автомобиль. Доктора Цикория нашли в канаве, он был без сознания. Множественные переломы, разрыв селезенки, пробитое легкое, контузия сердца. И хотя на нем был шлем, он, кроме всего прочего, получил травму головы. И, несмотря на все это, он полностью восстановился и вернулся на работу уже через два месяца. Но ни авария, ни травма головы, ни развод – ничто, казалось, было не способно повлиять на эту его страсть – играть и создавать музыку.

Я никогда не встречал таких пациентов, как Тони Цикория. Но иногда мне все же приходилось иметь дело с людьми, в которых внезапно просыпался интерес к музыке и творчеству. Одна из таких пациенток, Салима М., химик-исследователь. Ей было сорок с небольшим, когда она впервые испытала это «странное чувство» – ей вдруг почудилось, что она находится на пляже, и этот пляж ей до боли знаком. Ощущение накатывало на нее и проходило через одну-две минуты. Она слышала пляж и в то же время находилась в полном сознании, понимала, где находится, могла продолжать беседу или вести машину или заниматься любыми другими делами. Иногда во время этих «пляжных» эпизодов у нее появлялся «кислый привкус» во рту. Она заметила появление «привкуса», но не придала этому значения. И лишь в 2003 году, пережив серьезный припадок, она попала на прием к неврологу. Сканирование мозга выявило большую опухоль в правой височной доле мозга. После этого стало ясно, что ее странные чувства и видения есть не что иное, как приступы эпилепсии. Доктора полагали, что опухоль злокачественная (хотя, скорее всего, это была олигодендроглиома, не самый опасный вид опухоли), и ее нужно удалить. Салима пыталась узнать об опухоли больше – является ли она смертным приговором и к каким последствиям может привести ее удаление; врачи сообщили ей, что после операции возможны некоторые «изменения личности».
Операция прошла успешно, хирургам удалось удалить большую часть опухоли, и, восстановившись, Салима спокойно вернулась на работу в химическую лабораторию.
До операции она была довольно замкнутой и часто раздражалась из-за мелочей, вроде пыли на мебели или неубранной квартиры; ее муж говорил, что иногда она была просто одержима работой по дому. Но теперь, после операции она совершенно перестала обращать внимание на такие вещи. Она, выражаясь словами ее мужа (английский – не родной их язык), превратилась в «счастливую кошку». Теперь он называл ее «веселогом» (*в оригинале «joyologist» - образовано от «joy» - радость, веселье*).
Салима всегда была в хорошем настроении, и это сразу заметили на работе. Она работала в лаборатории пятнадцать лет, и коллеги уважали ее за ум и преданность делу. Но сейчас, отнюдь не растеряв профессиональных качеств, она стала более отзывчивой и внимательной к чувствам окружающих. Если раньше, по их словам, «она проводила большую часть времени сама с собой», то теперь она стала всеобщим любимцем и чуть ли не центром общественной жизни лаборатории.
Так же и дома – она перестала вести себя как Мария Кюри. Она уже не думала о работе и об уравнениях каждую секунду своей жизни, она начала ходить в кино и на вечеринки. И в ее жизни появилась новая любовь, новая страсть. Она, по ее собственному признанию, была лишь «смутно музыкальна», в детстве играла на пианино, но музыка никогда не занимала в ее жизни значительного места. А теперь все изменилось. В ней проснулась жажда – она хотела слушать музыку, посещать концерты, слушать классические произведения по радио и на CD. Она могла прийти в восторг или расплакаться при звуках музыки, тех самых звуках, которые раньше не вызвали бы у нее никаких эмоций. У нее появилось нечто вроде зависимости – она стала слушать радио по пути на работу. Коллеги, которым довелось оказаться рядом с ее машиной, говорили, что музыку она слушает на такой громкости, что ее слышно за четверть мили. Салима ездила в автомобиле с откидным верхом и «развлекала всю округу».

Тони Цикория и Салима пережили внезапную метаморфозу – из состояния равнодушия они совершили скачок к одержимости, к музыкальной жажде. Но кроме этого они пережили и более общие изменения личности – внезапный всплеск эмоциональности, как если бы эмоции, все виды эмоций, копившиеся в них годами, были вдруг выпущены на свободу. «После операции все было по-другому – я чувствовала себя так, словно родилась заново. И это изменило мои взгляды на жизнь, я стала ценить каждую секунду».

Способен ли человек обрести «чистую» музыкофилию, не пережив при этом изменений личности или поведения? В 2006 году такая ситуация была описана Рохрером, Смитом и Уорреном. Поразительная история женщины с трудноизлечимой эпилепсией височной доли. Ей было уже за шестьдесят, и после семи лет постоянных приступов, ее состояние удалось нормализовать благодаря антиконвульсивному препарату «Ламотриджин» (LTG). Перед тем, как начать курс лечения, Рохрер и его коллеги написали, что эта женщина

всегда была равнодушна к музыке, никогда не слушала ее ради удовольствия и никогда не посещала концертов. Семья ее, напротив, была очень музыкальна, муж играл на пианино, дочь – на скрипке… она же не проявляла совершенно никакого интереса к тайской музыке, которую много раз слышала на семейных и публичных мероприятиях, когда жила в Бангкоке; и, переехав в Соединенное Королевство, она не обнаружила в себе никакого желания слушать ни западную классику, ни поп-музыку. Наоборот, она обходила стороной те места, где могла услышать музыку, и испытывала особую неприязнь к некоторым музыкальным тембрам (например, она захлопывала дверь всякий раз, когда ее муж начинал играть на пианино, а хоровое пение вообще называла «раздражающим»).

Но после начала курса лечения «Ламотриджином» ее поведение изменилось:

Через несколько недель после начала курса LTG, пациентка стала иначе относиться к музыке. Теперь она искала музыкальные программы по радио и по телевизору, часами, каждый день слушала классическую музыку и, наконец, потребовала отвести ее на концерт. По словам ее мужа, она сидела, словно «прикованная к креслу», слушала La Traviata, и начала ругаться, когда зрители на соседних местах стали шептаться прямо во время концерта. Теперь она описывала классическую музыку как бесконечно-приятный и эмоционально-насыщенный опыт. У нее не появилось привычки напевать или насвистывать, и в ее поведении врачи не обнаружили больше никаких изменений. Никаких следов расстройства мышления, галлюцинаций или перепадов настроения.

Рохрер и его коллеги не могли точно определить причину «музыкофилии» этой пациентки. Они лишь предположили, что в течение многих лет ее мозг выработал интенсивную функциональную связь между системами восприятия в височных долях и частями лимбической системы, отвечающими за эмоциональный отклик. И эта связь проявилась, стала очевидной лишь когда удалось подавить главные симптомы эпилепсии. В семидесятых годах, Дэвид Бэр предположил, что подобная сенсорно-лимбическая связь может быть причиной внезапных художественных, сексуальных, мистических или религиозных чувств, которые обычно испытывают пациенты с эпилепсией височной доли. А что если нечто подобное произошло и с Тони Цикория?

Прошлой весной Тони был одним из участников десятидневного концерта, устроенного студентами музыкальных училищ, одаренными детьми и молодыми профессионалами. Концерт отчасти был еще и выставкой Эрики вандерЛинде Финдер (Erica vanderLinde Feidner), пианистки, которая так же специализируется на подборе идеального инструмента для каждого музыканта. Тони купил один из ее роялей, Bösendorfer grand, уникальную модель, созданную в Вене, – Эрика считала, что это идеальный инструмент для Тони, а сам он обладает удивительным чутьем для выбора рояля «под себя». Цикория чувствовал, что сейчас – лучшее время и место для его музыкального дебюта.
Для выступления он подготовил две композиции: свою первую любовь, «Скерцо Си-бемоль минор» Шопена; и его собственное произведение, под названием Rhapsody, Opus 1. Его игра и его история вызвали огромный интерес у публики, все были словно наэлектризованы (люди хотели, чтобы в них тоже ударила молния). Он играл, сказала Эрика, с «огромной страстью и невероятной жаждой жизни», – игра его, возможно, не была гениальной, но высококлассной была несомненно. В его случае это просто подвиг; когда кто-то без всякого музыкального прошлого самостоятельно учится играть на фортепиано в 42 года – это не может не восхищать.

Доктор Цикория спросил меня, что я думаю о его истории. Встречал ли я когда-нибудь что-то подобное в своей практике? Я же в ответ спросил его, что он сам думает обо всем этом, и как он сам видит свою историю? «Как медик я давно перестал искать ответы и объяснения, – сказал он, – теперь я думаю об этом только с «духовной» точки зрения». Я возразил, при всем уважении к духовности, что, по-моему, все, даже самые возвышенные состояния ума, самые невероятные изменения, должны иметь физическую основу или хотя бы физиологическую связь с нейронной активностью мозга.
Став жертвой удара молнии доктор Цикория пережил сразу два предельных состояния – клиническую смерть и «выход-из-тела». Состояние «выхода-из-тела» много раз становилось центральной темой сверхъестественных и мистических теорий, но и ученые-неврологи бьются над этой загадкой, пытаясь найти ей логическое объяснение. Описания случаев «выхода-из-тела» всегда очень схожи в деталях: человек видит самого себя, лежащего на земле, и как бы парит на высоте двух-трех метров (в неврологии это называется «аутоскопия» («autoscopy»)), он четко видит комнату, предметы и людей, но -- под неожиданным углом. Пациенты обычно описывают это состояние как «парение» или «полет». «Выход-из-тела» может вызвать страх, радость или отчуждение, но в одном люди всегда сходятся, – они воспринимают свои переживания как нечто совершенно «реальное», – отличное от сна или галлюцинации. Исследования показали, что подобные визуально-пространственные и вестибулярные аспекты состояния «выхода-из-тела» напрямую связаны с нарушением функций коры головного мозга, особенно соединительного отдела между височной и теменной долями (*Оррин Девински со своими коллегами в книге “Autoscopic Phenomena with Seizures” описали десять случаев из своей практики и рассмотрели еще несколько случаев, описанных в литературе; в то время как Олафу Бланке и его коллегам из Швейцарии удалось проследить за деятельностью мозга эпилептика в момент «выхода-из-тела»*).
Но в случае с доктором Цикория все было иначе – он пережил не просто состояние «выхода-из-тела». Он видел голубовато-белый свет, видел своих детей, жизнь промелькнула у него перед глазами, он чувствовал восторг, и, прежде всего, у него было ощущение огромной важности момента. Какая неврологическая основа может быть у всего этого? Подобные описания мы часто можем услышать от людей, попавших в автокатастрофу, ставших жертвами удара молнии, или переживших остановку сердца. В таких ситуациях человек обычно испытывает смертельный ужас, и организм его реагирует соответственно – резким понижением давления и оттоком крови от мозга (а при остановке сердца – еще и прекращением подачи кислорода в мозг). Эмоциональный подъем в таких случаях может быть вызван скорее резким скачком норадреналина и других нейротрансмиттеров, – и ужас и восторг здесь совершенно ни при чем, все решают гормоны. Пока что мы не имеем четких данных о процессах, происходящих в мозгу в такие моменты, но уже сейчас мы можем утверждать, что изменения сознания происходят на очень глубоком уровне и затрагивают эмоциональные зоны – миндалевидное тело и нервный центр ствола мозга – наряду с корой головного мозга.
Если состояние «выхода-из-тела» очень похоже на иллюзию восприятия (довольно комплексную и сложную иллюзию, надо признать), то состояние клинической смерти имеет все признаки мистического опыта: пассивность, невыразимость, быстротечность и абстрактность (по определению Уильяма Джеймса). Человек, переживший состояние клинической смерти, обычно вспоминает вспышку света (в конце тоннеля или воронки), и какая-то сила тянет его в сторону света – за пределы жизни, пространства и времени. У него может появиться ощущение, что он видит этот мир в последний раз, и что он должен попрощаться с земными вещами, с местами, людьми и событиями своей жизни, и еще – его переполняет чувство восторга и радости, когда он устремляется к своей конечной точке. Все это – символика смерти и преображения. Люди, пережившие подобное, обычно с трудом возвращаются к реальности, подобный опыт, как правило, приводит к переоценке ценностей, изменению стиля мышления и стиля жизни. Такие люди не хотят верить в то, что их опыт – это чистая фантазия; и описания пережитого у них всегда очень схожи. И все же любое резкое изменение сознания и образа жизни должно иметь неврологическую основу.
Но что насчет удивительной музыкальности доктора Цикория, его музыкофилии? У пациентов с дегенерацией лобной доли мозга, так называемым лобно-височным слабоумием, часто проявляются поразительные музыкальные таланты, наряду с потерей способности к абстрактному мышлению и проблемами лингвистического характера – но, очевидно, это не случай доктора Цикория, он изъясняется осмысленно и вполне компетентен во многих областях знания. В 1984 году Дэниел Джаком описал интересный случай: его пациент пережил инсульт, вызвавший необратимые повреждения левого полушария мозга; в результате у пациента развились «гипермузия» и «музыкофилия», но вместе с ними – афазия и множество других проблем. Но, опять же, в случае с Тони Цикория нет повода предполагать, что удар молнии привел к необратимым повреждениям мозга, кроме кратковременных проблем с памятью; да и те исчезли через две недели после происшествия.
Его случай напомнил мне о другом моем пациенте, Франко Магнани, «художнике памяти». О нем я уже писал однажды (*в книге «Антрополог на Марсе»*). Франко даже не думал становиться художником, но в 31 год он пережил странное состояние – возможно, это была эпилепсия височной доли. Ему снилась Понтито, маленькая Тосканская деревня, в которой он родился; когда он проснулся, образы в его голове оставались такими же яркими, живыми и объемными («как голограммы»). Франко почувствовал непреодолимое желание сделать эти образы реальными, нарисовать их; он самостоятельно научился писать картины, и каждую свободную минуту он посвящал своей цели, одно за другим создавая полотна с видами Понтито.
Мог ли удар молнии запустить процессы схожие с эпилепсией в височных долях мозга у Тони Цикория? Есть основания полагать, что музыкальные и вообще художественные наклонности напрямую связаны эпилепсией височной доли, и люди с данным видом эпилепсии способны испытывать такие же сильные мистические и религиозные чувства, какие испытал он. И все же Цикория не страдал от приступов, и его ЭЭГ была в норме.
И почему его музыкофилия проявилась не сразу? Что происходило в его мозгу в течение тех шести или семи недель между остановкой сердца и внезапно обретенной музыкальностью? Мы знаем, что произошло непосредственно после удара молнии: клиническая смерть, «выход-из-тела», спутанность сознания, и проблемы с памятью, исчезнувшие через пару недель. Это могло быть связано с церебральной гипоксией – его мозг не получал кислорода в течение минуты или даже двух после удара – но точно так же все эти состояния могла вызвать и сама молния. Нам остается лишь предположить, что восстановление доктора Цикория через две недели после инцидента не было окончательным, и что в мозгу его все же произошли изменения, оставшиеся незамеченными на ЭЭГ.
Доктор Цикория теперь чувствует себя «новым человеком» – музыкально, эмоционально, физиологически и духовно. Я тоже чувствовал это, когда слушал его историю и видел, как сильно эта новая страсть изменила его. Я понимал, что его мозг теперь функционирует иначе, совсем нет так, как до удара молнии. Да, конечно, обследование, проведенное сразу после инцидента, не выявило никаких серьезных отклонений. Но, возможно, изменения происходили постепенно, в течение нескольких недель уже после обследования, его мозг медленно перестраивался – и как бы готовил себя к музыкофилии. Можем ли мы теперь, спустя двенадцать лет, определить, что именно случилось с ним, и дать всему этому логическое объяснение? С момента происшествия в 1994 году неврологи изобрели множество новых, более тонких и точных способов исследования мозга. Когда я сказал об этом, доктор Цикория согласился со мной. «Это будет очень интересно, – сказал он, – выяснить, что же все-таки на самом деле со мной случилось». Но потом, поразмыслив секунду, он передумал и сказал, что иногда лучше просто отпустить ситуацию. Ему повезло, и музыка, откуда бы она ни приходила, была для него благословением, даром – а о таких вещах вопросов не задают. Их просто принимают.

Читать вторую главу

Вернуться к списку глав
Tags: Музыкофилия
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 18 comments