Category: отзывы

Дэвид Фостер Уоллес об 11 сентября


14-я годовщина терактов 11 сентября, Иллиноис
Фото: Jim Young / Reuters / Scanpix / LETA


Перевод эссе Дэвида Фостера Уоллеса из сборника "Посмотрите на омара". Оригинал здесь.
Перевод под катом. Вычитывал/редактировал Сергей Карпов, за что ему отдельное спасибо.
ЧитатьCollapse )
Судек

Жозе Сарамаго, "Слепота"

Жозе Сарамаго слепота рецензия

В каждой своей книге Жозе Сарамаго в той или иной степени играет в [пере]сотворение мира. Реальность для него — конструктор, из которого он периодически выдергивает какую-нибудь деталь (зрение, смерть), или ломает об колено (как в «Каменном плоту»), а то и вовсе — садится переписывать евангелие.
В романе «Слепота» он выдернул из реальности одно из чувств: зрение. Мир охвачен эпидемией, люди слепнут без всяких причин. Напуганные власти свозят «больных» в «карантинные» зоны. Вот, собственно, и вся завязка. Звучит как незамысловатый фантастический сюжет, но под пером Сарамаго все это превращается в огромную, многоэтажную притчу: толпа слепцов, оказавшись в полной изоляции, проходит весь путь развития общества. Автор как бы отменяет (или, вернее, обнуляет) все социальные институты: герои, лишившись зрения, первым делом сбрасывают маски (ведь в обществе, где лиц не видно, лицемерие не имеет смысла) и возвращаются в состояние дикого, почти первобытного строя, где нет ни порядка, ни даже гигиены, и все, на что способны люди — это жалость к себе и жестокость — к тем, кто рядом; период анархии сменяется неловкими попытками наладить быт и [пере]изобрести законы — или их подобие — здесь Сарамаго сталкивает лбами коммунизм, демократию и прочие системы, высвечивая недостатки и преимущества каждой из них; а дальше — появление первого пастуха/пастыря, и даже самозваного диктатора, введение системы наказаний, бюрократии, и — первые попытки угнетенных скооперироваться, вернуть себе свободу. Слепцы постепенно [пере]осознают смысл казалось бы давно знакомых слов — чести и честности, и им приходится заново для самих себя [пере]формулировать свои принципы, чтобы выжить в этом сумасшедшем доме (в прямом и переносном смысле — действие первой части происходит в психушке).
Read more...Collapse )
Судек

Оливер Сакс, "Музыкофилия" (Musicophilia)

Оливер Сакс Музыкофилия

Способны ли люди слышать музыку сфер? Или все это – лишь неполадки в височных долях мозга?
Как отличить слуховую галлюцинацию от музыкального вдохновения?
Чем гениальность Чайковского отличается от гениальности Вагнера?
Что такое идеальный слух? Существует ли он в природе? И если да, то что это – дар или патология?
Узнать ответы...Collapse )

Судек

Алан Лайтман, "Сны Эйнштейна" ("Einstein's dreams")

Алан Лайтман Сны Эйнштейна рецензия

Об авторе: Американский ученый-физик, наделенный литературным талантом. Автор нескольких романов, среди которых есть шедевр "Друг Бенито" (о нем мы писали здесь) Единственный в своем роде профессор, который умудряется преподавать в одном университете два полярных по смыслу предмета: физику и литературную стилистику (в Массачусетском Технологическом).

О книге: «Сны Эйнштейна» - яркая иллюстрация того, что наука тоже бывает поэтичной. Теория относительности здесь представлена в виде серии коротких зарисовок – часто грустных и даже трагических. Автор играет с читателем в бесконечное «что если?», используя время в качестве сюжетной пружины.
Что если время – это волна? И оно каждый день отбрасывает нас назад, заставляя вновь и вновь переживать наши победы и поражения; или – наоборот – с каждым восходом солнца оно стирает память так же, как пена прибоя стирает следы на песке на пляже?
А что если мы поменяем местами причину и следствие? И люди будут влюбляться друг в друга еще до первой встречи, а убийцу замучает совесть еще до того, как он успеет задумать что-то плохое?
Хочу знать больше о природе времени.Collapse )

Судек

Мир глазами дворецкого: Кадзуо Исигуро, "Остаток дня".

Кадзуо Исигуро Остаток дня рецензия
Мир глазами дворецкого.

«Остаток дня» - это развернутое, расширенное до размеров романа, определение слова «служить».
Главный герой, Стивенс, потомственный дворецкий. Впервые за много лет он получает возможность отправиться в отпуск. Взяв хозяйский автомобиль, он едет сквозь Англию, и эта поездка – вид дороги, ощущение пути, – пробуждает в нем воспоминания…
1935-39 годы, предчувствие войны, сомнительные политические решения его хозяина – все это не волнует Стивенса, ведь смысл его жизни в другом – в сохранении порядка в доме, чистоты на кухне и мира среди слуг. Стивенс одержим поистине японским стремлением к совершенству, всего себя он отдает работе и не замечает очевидных и, пожалуй, более важных вещей – что жизнь проходит мимо и что одна из его сотрудниц в него влюблена…

«Остаток дня» - книга тихая и неторопливая, не только герой, но и автор здесь ни разу, кажется, не повышает голос, и потому смысл некоторых сцен и диалогов начинаешь понимать уже post factum, дочитав и отложив роман. Кадзуо Исигуро обладает способностью одному жесту/реплике придавать сразу несколько смыслов – подтекст в его романах всегда шире и интересней собственно текста. И потому многим читателям описание жизни дворецкого поначалу может показаться скучным и недостойным внимания. Ведь весь сюжет здесь – это в основном разговоры о чистоте полов, сервировке стола, найме и увольнении рабочих. Когда Стивенса пытаются втянуть в серьезный политический спор, он невозмутимо отвечает: «это не моего ума дело», - и продолжает разливать вино по бокалам. Даже личная трагедия – например, смерть отца, – не способна внести изменения в график его работы.
Критики часто ставили это в вину Исигуро: мол, герой его больше похож на киборга – идеальный дворецкий, практически лишенный чувств и привязанностей. Таких, мол, в реальности не существует.
Но я бы поспорил с этим: во-первых, Стивенс совсем не лишен чувств, дело в другом – он пытается подавить их всякий раз, когда они мешают выполнению его долга. Для него принцип важнее любых личных предпочтений. И это – очень важно для понимания его характера. А во-вторых, Исигуро, возможно, и не стремился сделать Стивенса реалистичным. «Остаток дня» – это скорее попытка поразмышлять над вопросами: а в чем вообще смысл? В служении? Но чем мы руководствуемся, когда выбираем – кому служить: человечеству, хозяину, Богу или любимой женщине? И как определить, был ли это правильный выбор? Действительно ли твое служение приносит пользу? А может – это не важно? Но важно другое – делать свое дело достойно? Ведь все равно, когда жизнь подходит к концу – мы начинаем прокручивать ее назад, вспоминая дилеммы и часто жалея о прозеванных возможностях.

Судек

Джон Ирвинг, "Отель Нью-Гемпшир".

Джон Ирвинг отель нью гемпшир рецензия

Об авторе: читай прошлую рецензию.

О книге: «Отель «Нью-Гемпшир» – это 800-страничный удар током.
Сюжет: семейная сага, история более чем эксцентричной семьи Берри, живущей в отеле. Отец – романтик, мечтающий сделать свой отель самым посещаемым местом в мире. В этом нелегком деле ему помогают его жена и дети – Джон (он же рассказчик), Фрэнни (сестра, к которой он испытывает странное сексуальное влечение), Фрэнк, Лили – и младшенький, по кличке Egg (то есть яйцо), а так же – медведь по имени Штат Мэн, пес по кличке Грустец, и друг семьи, австриец Фрейд (не Зигмунд).
Все они проживают свои странные, иногда забавные жизни – до тех пор, пока сестра Джона, Фрэнни, не становится жертвой изнасилования. А дальше – все хуже и хуже: переезд в искалеченную войной Вену, встреча с австрийскими террористами – и прочие ужасы.
Мир Ирвинга вообще очень похож на разрушенный бомбежкой город – в нем нет «хороших» и «плохих» – здесь люди делятся на тех, кто причиняет боль, и на тех, кому больно – причем меняются ролями они довольно неожиданно. Но это – не история садизма, автору не интересна природа зла (а если интересна, то не в библейском ракурсе), он занимается другим – он проверяет своих героев на прочность, пропуская сквозь их тела киловатты страданий. Ведь, в сущности, не важно сколько в мире зла – важно другое: важна твоя способность оставаться человеком даже тогда, когда твою волю ломают об колено.

Цель Ирвинга – не просто рассказать интересную историю, его цель – вытолкнуть читателя из зоны комфорта, устроить остановку мира. И даже больше: он, как Ницше, философствует молотом, вдребезги разбивая все дешевые душевные утешения:

Красота спасет мир? Очнитесь, это красоту надо спасать.
Время лечит? Что ж, попробуйте объяснить это женщине, которой выбили зубы стальной трубой, чтоб не кусалась, пока ее насилуют четверо ублюдков.
Месть сладка? Ошибаетесь – она воняет. А прошлое – неизлечимо.

И все же – несмотря на гнетущую атмосферу, роман имеет вполне определенный вектор – из тьмы к свету; потому что Джон Ирвинг действительно любит жизнь – да, он из тех, кто может вдруг влепить вам пощечину – но не для того, чтоб оскорбить или унизить, а для того, чтобы вы научились правильно реагировать на несправедливость. Чтобы увидев жестокость, вы не отводили взгляд (как это сделал один из персонажей, став свидетелем изнасилования) – чтобы вы стояли до конца – не только за свои права, но за права вообще.
Заратустра у Ницше говорил: «Недостаточно того, что молния более не причиняет зла. Я не хочу устранять ее: ее следует обучить – работать на меня».
Ирвинг вполне мог бы сделать эти слова своим кредо – он научился управлять высоковольтным напряжением своих текстов. И в этом отношении, он, пожалуй, самый настоящий Зевс от литературы.